Неточные совпадения
Петр Петрович ни за что бы, например, не поверил, что и действительно Андрей Семенович может
смотреть на такие
деньги равнодушно...
Соня села,
посмотрела кругом —
на Лебезятникова,
на деньги, лежавшие
на столе, и потом вдруг опять
на Петра Петровича, и уже не отрывала более от него глаз, точно приковалась к нему.
Молодой человек спорить не стал и взял
деньги. Он
смотрел на старуху и не спешил уходить, точно ему еще хотелось что-то сказать или сделать, но как будто он и сам не знал, что именно…
Андрей Семенович, у которого никогда почти не бывало
денег, ходил по комнате и делал сам себе вид, что
смотрит на все эти пачки равнодушно и даже с пренебрежением.
Затем, сунув
деньги в карман, он хотел было переменить
на себе платье, но,
посмотрев в окно и прислушавшись к грозе и дождю, махнул рукой, взял шляпу и вышел, не заперев квартиры.
— Ате
деньги… я, впрочем, даже и не знаю, были ли там и деньги-то, — прибавил он тихо и как бы в раздумье, — я снял у ней тогда кошелек с шеи, замшевый… полный, тугой такой кошелек… да я не
посмотрел на него; не успел, должно быть… Ну, а вещи, какие-то все запонки да цепочки, — я все эти вещи и кошелек
на чужом одном дворе,
на В — м проспекте под камень схоронил,
на другое же утро… Все там и теперь лежит…
— Ну, еще и в старом походит, — сказала Агафья Матвеевна, — а
деньги понадобятся
на хозяйство. Солонины запасем, варенья вам наварю… Пойти
посмотреть, принесла ли Анисья сметаны… — Она встала.
Он три раза перевернулся
на диване от этого известия, потом
посмотрел в ящик к себе: и у него ничего не было. Стал припоминать, куда их дел, и ничего не припомнил; пошарил
на столе рукой, нет ли медных
денег, спросил Захара, тот и во сне не видал. Она пошла к братцу и наивно сказала, что в доме
денег нет.
А уж Тряпичкину, точно, если кто попадет
на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и
деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня
денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь!
Посмотрим, кто кого!
— Не
на твои ли
деньги? ась? Ну, ну, хорошо, скажу ему, скажу. Только не знаю, — продолжал старик с недовольным лицом, — этот Гарпенченко, прости Господи, жила: векселя скупает,
деньги в рост отдает, именья с молотка приобретает… И кто его в нашу сторону занес? Ох, уж эти мне заезжие! Не скоро от него толку добьешься; а впрочем,
посмотрим.
— Приходила, — отвечал Ванька, — я
смотрел на нее издали. Она легла здесь и лежала долго. А там барыня пошла в село и призвала попа, дала ему
денег и поехала, а мне дала пятак серебром — славная барыня!
—
Деньги — будут. И будет газета, — говорил Дронов. Его лицо раздувалось, точно пузырь, краснело, глаза ослепленно мигали, точно он
смотрел на огонь слишком яркий.
— По форме это, если хотите, — немножко анархия, а по существу — воспитание революционеров, что и требуется.
Денег надобно,
денег на оружие, вот что, — повторил он, вздыхая, и ушел, а Самгин, проводив его, начал шагать по комнате,
посматривая в окна, спрашивая себя...
— Но — нет! Хлыстовство — балаган. За ним скрывалось что-то другое. Хлыстовство — маскировка. Она была жадна,
деньги любила. Муж ее давал мне
на нужды партии щедрее. Я
смотрел на него как
на кандидата в революционеры. Имел основания. Он и о деревне правильно рассуждал, в эсеры не годился. Да, вот что я могу сказать о ней.
Восторженный ли вид капитана, глупое ли убеждение этого «мота и расточителя», что он, Самсонов, может поддаться
на такую дичь, как его «план», ревнивое ли чувство насчет Грушеньки, во имя которой «этот сорванец» пришел к нему с какою-то дичью за
деньгами, — не знаю, что именно побудило тогда старика, но в ту минуту, когда Митя стоял пред ним, чувствуя, что слабеют его ноги, и бессмысленно восклицал, что он пропал, — в ту минуту старик
посмотрел на него с бесконечною злобой и придумал над ним посмеяться.
— Иван выше
смотрит. Иван и
на тысячи не польстится. Иван не
денег, не спокойствия ищет. Он мучения, может быть, ищет.
Маслова достала из калача же
деньги и подала Кораблевой купон. Кораблева взяла купон,
посмотрела и, хотя не знала грамоте, поверила всё знавшей Хорошавке, что бумажка эта стоит 2 рубля 50 копеек, и полезла к отдушнику за спрятанной там склянкой с вином. Увидав это, женщины — не-соседки по нарам — отошли к своим местам. Маслова между тем вытряхнула пыль из косынки и халата, влезла
на нары и стала есть калач.
Все люди, с которыми она сходилась, — женщины — старались через нее добыть
денег, мужчины, начиная с старого станового и до тюремных надзирателей, —
смотрели на нее как
на предмет удовольствия.
— Ведомости о крестьянах, об оброке, о продаже хлеба, об отдаче огородов… Помнишь ли, сколько за последние года дохода было? По тысяче четыреста двадцати пяти рублей — вот
смотри… — Она хотела щелкнуть
на счетах. — Ведь ты получал
деньги? Последний раз тебе послано было пятьсот пятьдесят рублей ассигнациями: ты тогда писал, чтобы не посылать. Я и клала в приказ: там у тебя…
Они знали,
на какое употребление уходят у него
деньги, но
на это они
смотрели снисходительно, помня нестрогие нравы повес своего времени и находя это в мужчине естественным. Только они, как нравственные женщины, затыкали уши, когда он захочет похвастаться перед ними своими шалостями или когда кто другой вздумает довести до их сведения о каком-нибудь его сумасбродстве.
— Вы видите, — продолжала она: — у меня в руках остается столько-то
денег. Теперь: что делать с ними! Я завела мастерскую затем, чтобы эти прибыльные
деньги шли в руки тем самым швеям, за работу которых получены. Потому и раздаю их нам;
на первый раз, всем поровну, каждой особо. После
посмотрим, так ли лучше распоряжаться ими, или можно еще как-нибудь другим манером, еще выгоднее для вас. — Она раздала
деньги.
— Про
деньги я узнал вот как: положил я
деньги в чашку с водой и сегодня утром
посмотрел — всплыло ли
на воде масло.
Сначала были
деньги, я всего накупила ему в самых больших магазейнах, а тут пошло хуже да хуже, я все снесла «
на крючок»; мне советовали отдать малютку в деревню; оно, точно, было бы лучше — да не могу; я
посмотрю на него,
посмотрю — нет, лучше вместе умирать; хотела места искать, с ребенком не берут.
И сержант сказал: «Вы бедный человек, и я не возьму ваши
деньги, но помогу вам. Когда я пойду спать, купите ведро водки солдатам, и они будут спать. Я не буду
смотреть на вас».
— Как! — опять закричал он. — За воду тоже надо
деньги плати?
Посмотри на реку, — он указал
на Амур, — воды много есть. Землю, воду, воздух бог даром давал. Как можно?
— О-о-о… — стонет Ляховский, хватаясь обеими руками за голову. — Двадцать пять рублей, двадцать пять рублей… Да ведь столько
денег чиновник не получает, чи-нов-ник!.. Понял ты это? Пятнадцать рублей, десять, восемь… вот сколько получает чиновник! А ведь он благородный, у него кокарда
на фуражке, он должен содержать мать-старушку… А ты что? Ну,
посмотри на себя в зеркало: мужик, и больше ничего… Надел порты да пояс — и дело с концом… Двадцать пять рублей… О-о-о!
Ведь я давно был бы нищим, если бы
смотрел на свои
деньги их глазами.
— Верно знаю, — с убеждением подтвердил Рогожин. — Что, не такая, что ли? Это, брат, нечего и говорить, что не такая. Один это только вздор. С тобой она будет не такая, и сама, пожалуй, этакому делу ужаснется, а со мной вот именно такая. Ведь уж так. Как
на последнюю самую шваль
на меня
смотрит. С Келлером, вот с этим офицером, что боксом дрался, так наверно знаю — для одного смеху надо мной сочинила… Да ты не знаешь еще, что она надо мной в Москве выделывала! А денег-то,
денег сколько я перевел…
Он действительно плакал три дня, пока князь оставался тогда в Петербурге, но в эти три дня он успел и возненавидеть князя за то, что тот
смотрел на него слишком уж сострадательно, тогда как факт, что он возвратил такие
деньги, «не всякий решился бы сделать».
— Так, так… То-то нынче добрый народ пошел: все о других заботятся, а себя забывают. Что же, дай бог…
Посмотрел я в Заполье
на добрых людей… Хорошо. Дома понастроили новые, магазины с зеркальными окнами и все перезаложили в банк. Одни строят, другие
деньги на постройку дают — чего лучше? А тут еще:
на, испей дешевой водочки… Только вот как с закуской будет? И ты тоже вот добрый у меня уродился: чужого не жалеешь.
Галактион объяснил, и писарь только развел руками. Да, хитрая штучка, и без
денег и с
деньгами. Видно, не старые времена, когда
деньги в землю закапывали да по подпольям прятали. Вообще умственно. Писарь начинал
смотреть теперь
на Галактиона с особенным уважением, как
на человека, который из ничего сделает, что захочет. Ловкий мужик, нечего оказать.
—
Посмотрел я достаточно, — продолжал Михей Зотыч. — Самого чуть не убили
на мельнице у Ермилыча. «Ты, — кричат мужики, — разорил нас!» Вот какое дело-то выходит. Озверел народ. Ох, худо, Вахрушка!.. А помочь нечем. Вот вы гордитесь
деньгами, а пришла беда, вас и нет. Так-то.
Сошел сверху Герасим Силыч, подал
деньги Смолокурову. Долго разглядывал Марко Данилыч принесенные бумажки. И меж пальцев-то тер их, и
на свет-то
смотрел, и, уверившись наконец, что бумажки годны, сунул их в бумажник, а Чубалову отдал вексель. Взял Герасим Силыч вексель, с начала до конца внимательно два раза прочел его и, уверившись в подлинности, надорвал.
— А много ль
денег в самом-то деле поставил Чапурин в палатке? — спросил Миней Парамонов, мрачный, никогда не улыбавшийся парень из деревни Елховки, с нахальным взглядом
посматривая на молодежь.
С первого же слова узнав, что покупает он товар
на чистые
деньги, Тимофей Гордеич Самоквасов
посмотрел на Дмитрия Петровича ласково и дружелюбно, отложил расчеты и попросил гостя наверх в палатку пожаловать.
— За пакостные дела — больше не за что. За хорошие дела не вызовут, потому незачем. Вот, например, я: сижу смирно, свое дело делаю — зачем меня вызывать! Курица мне в суп понадобилась, молока горшок, яйца — я за все
деньги плачу. Об чем со мной разговаривать! чего
на меня
смотреть! Лицо у меня чистое, без отметин — ничего
на нем не прочтешь. А у тебя
на лице узоры написаны.
Только ходили мы таким манером по ресторанам да по театрам месяца три —
смотрим, а у нас уж
денег на донышке осталось.
Будут
деньги, будут. В конце октября санный путь уж установился, и Арсений Потапыч то и дело
посматривает на дорогу, ведущую к городу. Наконец приезжают один за другим прасолы, но цены пока дают невеселые. За четверть ржи двенадцать рублей, за четверть овса — восемь рублей ассигнациями.
На первый раз, впрочем, образцовый хозяин решается продешевить, лишь бы дыры заткнуть. Продал четвертей по пятидесяти ржи и овса, да маслица, да яиц — вот он и с
деньгами.
Хозяйство Савельцевых окончательно процвело. Обездолив крестьян, старик обработывал уже значительное количество земли, и доходы его росли с каждым годом.
Смотря на него, и соседи стали задумываться, а многие начали даже ездить к нему под предлогом поучиться, а в сущности — в надежде занять
денег. Но Абрам Семеныч, несмотря
на предлагаемый высокий процент, наотрез всем отказывал.
— Теперь — не могу: за
деньгами ходить далеко. А разве я намеднись обещал? Ну, позабыл, братец, извини! Зато разом полтинничек дам. Я, брат, не Анна Павловна, я… Да ты что ж
на водку-то
смотришь — пей!
Она
посмотрела на него ласково. И правда, она сегодня утром в первый раз за всю свою небольшую, но исковерканную жизнь отдала мужчине свое тело — хотя и не с наслаждением, а больше из признательности и жалости, но добровольно, не за
деньги, не по принуждению, не под угрозой расчета или скандала. И ее женское сердце, всегда неувядаемое, всегда тянущееся к любви, как подсолнечник к свету, было сейчас чисто и разнежено.
— А насчет тех двадцати тысяч вы не хлопочите, чтобы к сроку отдать их… Слышала я, что
деньги в получке будут у вас после Макарья, — тогда и сочтемся. А к Казанской не хлопочите — срок-от, помнится,
на Казанскую, —
смотрите же, Патап Максимыч, не хлопочите. Не то рассержусь, поссорюсь…
— То лоцманово дело, батюшка, — сказал Алексей. — Ему знать мели-перекаты, мое дело за порядком
смотреть да все оберегать, кладь ли, людей ли… Опять же хозяйские
деньги на руки, за нагрузкой
смотреть, за выгрузкой.
Самоквасов вынул бумажник и, отсчитав
деньги, молча положил их
на стол перед Манефой. Тихо, не торопясь, пересчитала их игуменья, каждую бумажку
посмотрела на свет и, уверившись, что
деньги настоящие, неподдельные, сунула их в карман и с легким поклоном сказала Самоквасову...
— Не один миллион, три, пять, десять наживешь, — с жаром стал уверять Патапа Максимыча Стуколов. — Лиха беда начать, а там загребай
деньги. Золота
на Ветлуге, говорю тебе, видимо-невидимо. Чего уж я — человек бывалый, много видал золотых приисков — и в Сибири и
на Урале, а как
посмотрел я
на ветлужские палестины, так и у меня с дива руки опустились… Да что тут толковать, слушай. Мы так положим, что
на все
на это дело нужно сто тысяч серебром.
— Вот запрыгают-то!.. — трунил он, обращаясь к Василию Борисычу. — Ровно мыши в подполье забегают, когда ежа к ним пустишь! Поедем, Василий Борисыч,
смотреть на эту комедь. У Макарья за
деньги, братец мой, такой не покажут, а мы с тобой даром насмотримся.
— Быть тебе, Васенька, битому, быть тебе, голубчик, колоченному, — с усмешкой сказал Семен Петрович. — О том, как бить тебя станут, ты теперь и задумался… Правду аль нет говорю?.. Ну-ка, скажи, только
смотри, уговор пуще
денег, не вертись, не отлынивай, сказывай всю правду… Что у тебя
на мыслях лежит? Побоев боишься?.. Трусишь?.. Так ли?..
— Почему? А потому, что нет такого барина или миллионера, который из-за лишней копейки не стал бы лизать рук у жида пархатого. Я теперь жид пархатый и нищий, все
на меня
смотрят, как
на собаку, а если б у меня были
деньги, то Варламов передо мной ломал бы такого дурака, как Мойсей перед вами.
— Выходите… пожалуйста… пойдемте! — бормотал, совсем потерявшись, Ламберт, усиливаясь как-нибудь вывести Андреева из комнаты. Тот, пытливо обозрев Ламберта и догадавшись, что он уже теперь даст
денег, согласился за ним последовать. Вероятно, он уже не раз подобным бесстыдным приемом выбивал из Ламберта
деньги. Тришатов хотел было тоже побежать за ними, но
посмотрел на меня и остался.
Отношения Лизы к Бертольди были таковы, что хотя Бертольди при ней была совершенно свободна и ничем не стеснялась, но она не получила не только никакого влияния
на Лизу, а, напротив, даже сама
на нее
посматривала. Может быть, это в значительной степени происходило и оттого, что у Лизы были
деньги и Бертольди чувствовала, что живет
на ее счет.